Ольга Седакова о Светлане Алексиевич

Ольга Седакова и Светлана АлексеевичНакануне выхода в свет нового, 207 номера “Вестника” мы продолжаем знакомить читателя с материалами 206 выпуска. Один из наиболее ярких авторов номера, Ольга Седакова, пишет о лауреате Нобелевской премии Светлане Алексеевич. Мы предлагаем несколько цитат из очерка Ольги Седаковой. Те, кого они заинтересуют, могут прочесть больше в 206 номере:

“Мы собрались обсуждать жанровую природу книг Светланы Алексиевич. Но начать приходится с того удивительного сопротивления, которое вызвало известие о Нобелевской премии Светланы Алексиевич в России. То, что премия возмутила реставраторов советского режима, «патриотов» и вообще людей, близких к официозному мейнстриму, совершенно не удивляет. Им жизненно необходим тот миф о нашем прошлом, который книги Алексиевич разрушают. «Антисоветские» и «русофобские» сочинения — так они квалифицируют книги Алексиевич. Можно заметить à propos, что два этих диких слова стали, в конце концов, синонимами!”

“Если отечественная история веками остается в центре мысли русских художников, «обычного человека» в России отличает удивительное историческое беспамятство. У этого исторического беспамятства свои причины. Первая из них — официальный запрет на «свою память», своего рода императив ритуального предания забвению. В императорском Риме был такой вид казни врагов государства — damnatio memoriae, проклятие памяти. Не только осужденный, но сама память о нем должна была быть истреблена. Его имя стиралось из всех надписей и т.п. Воспользовался ли Сталин римским опытом или сам нашел этот способ окончательного истребления неугодных, но damnatio memoriae практиковалась властью со всем размахом. Лица осужденных вырезались из фотографий (даже в семейных альбомах), их имена стирались в книгах, о них не говорили в самом узком кругу. Ритуальному забвению должны были быть преданы и события, которые показывали власть не в лучшем свете (договор Молотова—Риббентропа, катастрофы и т.п.). Уничтожение прошлого, общего и личного, и замена его пропагандистской картинкой. Жесточайшая цензура памяти. Неудивительно, что и отдельный человек сам с собой не смел вспоминать то, что было на самом деле, что он видел собственными глазами, в чем принимал участие. Книги Алексиевич снимают это damnatio memoriae. Это сопротивление ритуальному преданию забвению. Ее собеседники рассказывают о том, что они на самом деле видели и знают. < ...> Наш человек боится собственной памяти: из нее с необходимостью встает вопрос об обдумывании того, что происходило, о некотором решении о прошлом. Вынести такого решения они со всей очевидностью не могут. Они как бы передают свои личные истории тому, кто сможет их прочесть исторически. Истолковать их им должен кто-то другой: мудрец, священник на исповеди, врач… Но этой фигуры — истолкователя, помощника — в повествованиях Алексиевич не появляется. Человек одинок. Это едва ли не последний вывод о нем.”

“Послереволюционная история предложила человеку участие в «красной утопии», в идеологии — некотором извращенном подобии религии, со своими святынями и святыми. Она предложила ему быть «винтиком» в системе, где все за него решается, где от него требуется одно: «самоотверженное служение воле партии» < ...> Она предложила ему железный занавес, отгораживающий его не только от окружающей зарубежной современности, но и от отечественного прошлого, и от любой религии («воинствующий атеизм»), и от высокого искусства, древнего и современного (поскольку все это объявлялось «формализмом», «субъективизмом», «идеализмом» и т.п.), и от новой науки (осуждение генетики, лингвистики и т.п.). Она предложила ему свое понятие «права», в котором презумпция невиновности не действует и каждый может быть неизвестно за что приговорен к высшей мере. Она предложила ему свою антропологию, свою материалистическую картину человека, который представляет собой продукт среды. Она предложила ему картину мира, в котором идет нескончаемая и беспощадная борьба с Врагом, который окружает со всех сторон и проникает внутрь, так что необходима неусыпная «бдительность», а «если враг не сдается, его убивают» < ...> Но предложение послереволюционной истории выглядит так в моем изложении. Адепты идеологии, «красные люди» рассказывают об этом по-другому. Эти времена представляются им романтичными, альтруистичными, высококультурными, человечными. Они что-то утратили с уходом этой идеологии: почти все. Смысл собственного существования. Что это был за смысл? Человеку предложили не просто место в истории, а место творца истории: советский человек чувствовал себя в авангарде исторического процесса, неуклонно идущего к светлому будущему всего человечества. Ради этого можно было терпеть все. Так что с крушением идеологии, с исчезновением цели, которая оправдывала все средства, история для такого человека кончилась. Об этом говорят многие герои «Времени секонд хэнд». Началась частная жизнь, выживание, не имеющее никакого общего смысла.”

поделиться