“О днях былых”. Воспоминания Н. А. Струве

Н. А. СтрувеВ последнем, 203-м номере «Вестник» начал публикацию воспоминаний главного редактора журнала Никиты Алексеевича Струве.  «Много раз, видя меня стареющим, – пишет автор воспоминаний, – друзья, особенно в России, понукали: вам следует писать воспоминания. Я долго артачился, не видя в своей жизни никаких значимых событий, но в итоге, войдя в девятый десяток, пришел к заключению, что, пожалуй, рискну, как потомок беспрецедентной в мире политической и культурной эмиграции, ради свидетельства о ней».

Диапазон встреч Никиты Алексеевича огромен. Воспоминания об этих встречах уже отчасти отразились в книге автора “Православие и культура” (Москва, 1992). В первой части нынешних мемуаров перед читателем предстанут дед автора, Петр Бернгардович Струве, писатели Алексей Ремизов и Иван Бунин, философ Семен Франк, отец Александр Шмеман и митрополит Георгий Ходр.

Вот несколько цитат, которые дают представление о публикации:

“Следует еще отметить своеобразное «русское» провождение каникул. Старший брат Петр и сестра были записаны в скауты, и дважды мать жила со мной при скаутском лагере на Средиземном море. В воспоминаниях остался образ добрейшего скаут-мастера Владимира Аполлоновича Темномерова, по прозванию Чиф; роскошь южной, дикой природы, и нечто в ней (отчасти из-за смерти одного подростка в лагере) для меня тревожное. Из-за моего отказа ехать снова на юг в лагерь каникулы в предвоенные годы стали проводить в ста километрах от Парижа, в своеобразном русском летнем пансионе, основанном для заработка супругами Голицынами и их близким другом, Иваном Михайловичем Толстым, внуком великого писателя. Жили в хибарках, предназначенных для кур, без электричества, воду черпали в колодце… Пансионеров, родителей с детьми, было много, имена звучали колоритно, «литературно»: Тютчевы, но не из семьи поэта, Пушкины, но Мусины, Лермонтов, ранее упомянутый. Подлинным был только хозяин Толстой, высокий, но лицом похожий на своего деда. Он как-то взял меня, семилетнего, с собой на охоту, и в памяти, благодаря позднейшему чтению, этот эпизод остался, как нечто толстовское в моей жизни.

Так жили мы в своеобразной России, вклинившейся в шумный Париж и в каникулярную тишь. У родителей небыло ни одного французского знакомого (до конца войны). Поэтому я им признателен, что они своих детей отдали не в русскую гимназию, кстати, находившуюся неподалеку, а в еще более близкую, платную начальную французскую школу в особнячке с садом, в которой преподавали дочери известных в то время французских ученых, лингвистов и психологов, что свидетельствовало о ее уровне. Так, с детства, имел я не только уличный, но через школу и высокий образ Франции.”

“Сложные были отношения с родственниками и знакомыми, которые придерживались пронемецких убеждений. В нашем окружении их было не так много, но все же. Когда-то в 1970-х гг. я поспорил с о. Александром Шмеманом: я ему говорил, что, по моим воспоминаниям, прогитлеровцев в парижской эмиграции было не больше 30 %, а он мне возражал, что, нет, скорее более 60 %… Думаю, что каждый был прав относительно тех, кто составлял окружение их семей… <…> Непримиримо были за немцев друзья родителей, Иван Михайлович Толстой, упомянутый выше, и Голицыны, снявшие квартиру в нашем доме, но фактически отношения между нами прекратились. Ив. Толстой уехал работать переводчиком с немцами в Россию. Как-то раз, вернувшись оттуда на побывку, никого не застав у себя дома, поднялся к нам, и тут полился его страшный рассказ о зверствах немцев на Украине, «больше никогда не вернусь с ними работать». Но его подруга и спутница твердо взяла его в руки, и его решениеосталось без последствий…”

поделиться